Религиозно-философские поиски М.Ю. Лермонтова в романе "Герой нашего времени"

Особенности поэтики романа М.Ю. Лермонтова "Герой нашего времени". Концепция личности и система образов в романе. Язык и стиль романа. "Герой нашего времени" как религиозно-философский роман. Структура композиции романа. Религиозно-философское начало.

Рубрика Литература
Вид курсовая работа
Язык русский
Дата добавления 25.07.2012
Размер файла 53,0 K

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Размещено на http://www.allbest.ru/

ОГЛАВЛЕНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

Глава 1. Особенности поэтики романа «Герой нашего времени»

1.1 Образ Печорина

1.2 Концепция личности в романе

1.3 Система образов в романе

1.4 Язык и стиль романа

Глава 2. «Герой нашего времени» как религиозно-философский роман

2.1 Структура композиции романа

2.2 Религиозно-философское начало в романе

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ВВЕДЕНИЕ

„Герой нашего времени" -- итоговое произведение Лермонтова, первый русский социально-психологический и философский роман в прозе. Он впитал в себя творчески трансформированные на новой исторической и национальной основе традиции русской и мировой литературы в изображении „героя века" от „Исповеди" Руссо до „Исповеди сына века" Мюссе, от „Рыцаря нашего времени" Карамзина до „Евгения Онегина" Пушкина. В то же время „Герой нашего времени" -- новое слово в литературе. Вместе с „Евгением Онегиным" Пушкина и „Мертвыми душами" Гоголя он стоит у истоков русского романа второй половины XIX в.

Разрабатывая художественную концепцию человека, Лермонтов приходит к новаторскому воссоединению двух тенденций в развитии романа, осуществляя органический синтез особенностей „объективного" и „субъективного" романа, подготовленный движением мирового историко-литературного процесса. В этом смысле знаменательно суждение Е.А. Баратынского в одном из его писем 1831 г.: „Все прежние романисты неудовлетворительны для нашего времени. Одни выражают только физические явления человеческой природы, другие видят только ее духовность. Надо соединить оба рода в одном" Висковатов П.А. М.Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. - М.: Книга, 1989. - С. 183..

„Герой нашего времени" -- гениальное воплощение „веления времени", этап в исторической эволюции романного жанра. При необычной сжатости он отличается насыщенностью содержания, многообразием проблематики -- социально-исторической, психологической, нравственно-философской. Проблема личности -- центральная в нем Личность в ее отношении к обществу и миру, в ее обусловленности социально-историческими обстоятельствами и одновременно в противостоянии им -- таков особый, двусторонний подход Лермонтова к проблеме.

Целью данной работы является исследование религиозно-философских поисков М.Ю. Лермонтова, отразившихся в его романе «Герой нашего времени». Данная цель позволила сформулировать следующие задачи данного исследования:

1. Показать особенности поэтики романа «Герой нашего времени», систему персонажей.

2. Рассмотреть композиционные особенности построения романа.

3. Проанализировать религиозно-философский пласт романа.

Актуальность данной работы определяется тем, что значение Лермонтова, как Пушкина и Гоголя, в развитии последующей русской литературы трудно переоценить. А. Блок написал об этом точно и кратко: „Наследие Лермонтова вошло в плоть и кровь русской литературы". Л. Толстой о нем говорил: „Вот в ком было это вечное, сильное искание истины!" Завету „искать в себе и в мире совершенства" Лермонтов был верен всю жизнь. Он не снимал ответственности с человека -- ни за его собственную судьбу, ни за судьбы мира, не перелагал ее целиком на „обстоятельства". Поэт бесстрашной мысли, Лермонтов трезво оценивал несовершенство мира. Глубоко переживая его диссонансы, он умел показать его красоту. Своим творчеством, жизнью-подвигом он утверждал высшую из возможных для человека в неустроенном мире форму гармонии -- борьбу за его переустройство, утверждая, что только „в бурях есть покой".

Интеллектуально-философская насыщенность поэзии и прозы Лермонтова перекликается с все возрастающей устремленностью современной советской литературы к социально-психологическим и нравственно-философским проблемам. Лермонтов одним из первых запечатлел процесс многотрудного и противоречивого формирования целостной личности с ее вечной двуединой проблемой: исторически неизбежного обособления в обществе и такого же необходимого единения -- с людьми, народом, человечеством, миром. И это обусловило не только историческое, но и непреходящее нравственно-философское и художественно-эстетическое значение его творчества.

Роман «Герой нашего времени» достаточно полно разобран в отечественном литературоведении. Достаточно назвать труды таких авторов как Б.М. Эйхенбаум, Б.Т. Удодов, И.Л. Андронников, В.А. Мануйлов, Д.Е. Максимов, В.И. Коровин, Л.Я. Гинзбург, П.А. Висковатов и многие другие.

Но при всем при этом существует достаточно малое количество работ, в которых бы рассматривался религиозный пласт творчества М.Ю. Лермонтова. Хотя начало такому рассмотрению было положено еще до революции, в вышедшем в 1914 году сборнику статей к столетию со дня рождения поэта «Венок М.Ю. Лермонтову». Начало новому взгляду на его творчество было положено статьями Вл. Соловьева и Д. Мережковского, между которыми возникла полемика. Эти идеи были подхвачены символистской критикой, но после революции не получили своего дальнейшего развития по идеологическим причинам.

Современное отечественное литературоведение вновь вернулось к религиозным аспектам творчества русских писателей XIX века, что было вызвано отказом от прежних догм и возвращением к православию. За последние десять лет вышло довольно большое количество трудов, рассматривающих связь между христианской традицией и творчеством таких писателей как А.С. Пушкин, Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский. Не остался в стороне от этого процесса и М.Ю. Лермонтов, что ознаменовалось выходом в серии «Pro et contra» книги о М.Ю. Лермонтове.

Глава 1. Особенности поэтики романа «Герой нашего времени»

1.1 Образ Печорина

роман лермонтов герой философский

Образ Печорина - одно из главных открытий Лермонтова. Он поистине эпохален. В нем получили свое выражение коренные особенности последекабристской эпохи, в которой, по словам Герцена, на поверхности „видны были только потери", внутри же „совершалась великая работа глухая и безмолвная, но деятельная и беспрерывная" Вырыпаев П.А. Лермонтов. Новые материалы к биографии. - Воронеж, 1972. - С. 34..

Изображению и раскрытию образа Печорина как героя особой исторической эпохи и подчинена своеобразная композиционно-сюжетная структура романа. В читательском восприятии роман четко разграничивается на две части. Одна представляет собою объективное повествование о Печорине „извне" - в записках странствующего офицера („Бэла", „Максим Максимыч", „Предисловие" к „Журналу Печорина"), другая - субъективно-исповедальное самораскрытие героя изнутри в его „Журнале" („Тамань", „Княжна Мери", „Фаталист"). В каждой половине по три „главы". Однако сам Лермонтов счел нужным нарушить стройность подобной двучленной композиции. В отдельном издании романа „Тамань" из „Журнала Печорина" вместе с „Предисловием" к нему были отнесены к I части. Возможно, это было сделано, чтобы соблюсти между частями соразмерность (принимая во внимание размеры „Княжны Мери"). Но нельзя не заметить, что при таком „асимметричном" делении внутреннее взаимопроникновение в романе двух композиционно-повествовательных форм стало еще более тесным. К тому же в I части (включая „Тамань") Печорин предстает в кругу „естественных" и „простых" людей, во II - в близкой ему „цивилизованной", дворянско-привилегированной среде.

В „Герое нашего времени" Лермонтов, стремясь к наибольшей объективации близкого ему героя, подчеркнуто отделяет его от себя прежде всего особой структурой повествования: автор как бы уходит за „кулисы" романа, ставя между собой и героем „посредников", которым и передоверяет повествование. В качестве непосредственных субъектов повествования выступают странствующий офицер, ведущий свои путевые записи („Бэла", „Максим Максимыч", „Предисловие" к „Журналу"), один из персонажей романа -- штабс-капитан Максим Максимыч („Бэла") и, наконец, сам герой романа -- Печорин („Журнал Печорина"). Благодаря такой полисубъектной организации повествовательной структуры герой стереоскопически просматривается с разных точек зрения. Вначале мы о нем слышим из уст Максима Максимыча. Затем о случайной встрече с героем рассказывает офицер-повествователь. И, наконец, повествование переходит „в руки" самого героя.

Реалистически показывая в романе определяющее значение среды и обстоятельств для формирования характера, Лермонтов в образе своего героя сосредоточивает внимание не на этом процессе, а на конечном итоге развития человеческой личности, на потенциальных возможностях внутренне суверенного развития, во многом определяющего ее поведение. Отсюда глубокий психологизм романа - одна из главных его новаторских черт, определившаяся своеобразием творческой индивидуальности поэта и историческими условиями, когда, по словам Герцена, „бедность сил, неясность целей указывали необходимость... работы предварительной, внутренней" Гинзбург Л.Я. Творческий путь Лермонтова. - Л.: Гослитиздат, 1940. - С. 102.. В „Герое нашего времени" писатель отразил повышенный интерес своих современников к „внутреннему человеку", что было отмечено Белинским в первой же рецензии на него: „В основной идее романа г. Лермонтова лежит важный современный вопрос о внутреннем человеке" Белинский В.Г. Статьи о Лермонтове. - Саратов: Приволж. изд-во, 1981. - С. 22.. Внутреннее и внешнее в человеке у Лермонтова -- две неразрывно связанные сферы. Этим обусловлено наличие в романе двух основных форм психологизма: „непрямого" раскрытия психологических процессов в их внешнем проявлении и непосредственного внутреннего анализа и самоанализа героя. Первая из этих форм основывается на рассмотрении внешнего как особого знака внутреннего. Но преимущественной в романе является вторая, непосредственная форма психологизма. Ведущим здесь выступает самоанализ героя, впервые так широко представленный в русской литературе. Самоанализ Печорина имеет в романе разные формы выражения: исповеди перед собеседником; „сиюминутной" внутренней речи героя, синхронной действию; ретроспективного осмысления своих психических состояний и мотивов поведения; „психологического эксперимента" над другими и собой.

Одна из заслуг Лермонтова -- в углублении представлений о сложности и многомерности человеческой личности. Рассмотрение диалектики внутреннего и внешнего в человеке обретает в романе как социальный, так и философский смысл. Еще в „Княгине Лиговской", отметив в облике героя черты „в моде и духе века", автор заключал: „Но сквозь эту холодную кору прорывалась часто настоящая природа человека..." Лермонтов М.Ю. Полное собрание сочинений: В 5-ти томах / Под ред. Б.М. Эйхенбаума. - М.-Л.: Academia, 1935 - 1938. - Т. 4. - С. 124.. „Настоящая природа человека" ощутима и в Печорине „Героя нашего времени". Она прорывается сквозь „кору" его дворянско-аристократической ограниченности, ставя его в неразрешимое противоречие с окружающим обществом. Но трагизм положения Печорина усугубляется перерастанием внешнего конфликта в конфликт внутренний, что обрекает героя на изнурительную борьбу не только со средой, но и с самим собою.

Печорин неоднократно говорит о своей двойственности. Обычно она рассматривается в русле руссоистского противопоставления в Печорине „естественного человека" человеку „цивилизованному". Однако подлинная сложность романа и образа Печорина требует более пристального внимания к рассмотрению лермонтовской философско-эстетической концепции человека. Интересный материал в этом плане дает отрывок из чернового варианта портрета Печорина. В нем автор-повествователь, сравнивая Печорина с тигром („Если верить тому, что каждый человек имеет сходство с каким-нибудь животным..."), делал важное заключение: „...таков, казалось мне, должен был быть его характер физический, т. е. тот, который зависит от наших нерв и от более или менее скорого обращения крови; душа -- другое дело: душа или покоряется природным склонностям, или борется с ними, или побеждает их: от этого злодея, толпа и люди высокой добродетели; в этом отношении Печорин принадлежал к толпе". Воздействие природных задатков и склонностей на формирование человека здесь мыслится явно не таким однозначно положительным, как в различных теориях „естественного человека". Нет здесь и утверждения о предопределенности и неискоренимости в человеке злого начала. Формируясь под воздействием „физического характера", душа способна не только к противоборству с этой природной основой, но и к самопостроению. Природные склонности, страсти -- лишь первичные предпосылки душевной жизни, они „принадлежность юности сердца", как говорил Печорин. Печатью „юности сердца" отмечены чувства и поступки „детей природы" -- горцев; это яркие, сильные характеры, подчиненные, однако, бушующим в них страстям. Во многом сходный с ними по природным задаткам, Печорин далек от их „естественной" непосредственности. В этом преимущество развитого сознания Коровин В.И. Творческий путь М.Ю. Лермонтова. - М.: Художественная литература, 1973. - С. 192..

Если в раннем творчестве Лермонтов отдал дань увлечению идеей „естественного человека", то в период работы над „Героем нашего времени" она была для него пройденным этапом. В романе нет и следа надежды на возможность исцеления героя, испорченного „цивилизацией", путем приобщения его к „естественному состоянию" через любовь к „дикарке": ее любовь оказывается „немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой". Перед лицом развитого сознания оказываются одинаково несостоятельными реальные представители как „естественного", так и „цивилизованного" состояния, с той существенной разницей, что само это сознание является все же принадлежностью последнего.

1.2 Концепция личности в романе

Для лермонтовской концепции личности и понимания общечеловеческой ценности романа существенна выраженная в нем ориентация на выявление в человеке не только природного и конкретно-социального, но и его общесоциального, т. е. родового начала.

В европейской и русской философской мысли I половины XIX в. идея „родового человека", наследующего в большей или меньшей мере опыт исторического развития всего человечества, все больше противостояла идее „естественного человека", по которой человек родится готовым и совершенным от природы, а общество лишь его портит. Выступая против этой теории, Белинский писал, что только „животное родится готовым" и потому оно „не может сделаться ни лучше, ни хуже того, каким создала его природа. Человек бывает животным только до появления в нем... сознания; с этой поры он отделяется от природы и... борется с нею всю жизнь свою" Белинский В.Г. Статьи о Лермонтове. - Саратов: Приволж. изд-во, 1981. - С. 34.. Это суждение прямо перекликается с цитировавшимся черновым наброском портрета Печорина. По мнению критика, человек творится не природой, а „в историческом развитии общества или даже целого человечества".

Исследуя личность Печорина прежде всего как „внутреннего человека", Лермонтов, как никто другой в предшествующей русской литературе, много внимания уделял отображению не только сознания, но и высшей, личностно-родовой его формы -- самосознания. Поэтому Печорин в большей степени, чем Онегин, мыслитель, идеолог. Он органично философичен. И в этом смысле он характернейшее явление своего времени, о котором Белинский писал: „...Наш век есть век сознания, философствующего духа...". Напряженные раздумья Печорина, его постоянный анализ и самоанализ по своему значению выходят, однако, за пределы его эпохи, имеют общечеловеческое значение как этап в жизни человека, вырастающего в личность. Вопреки распространенному мнению, сама по себе рефлексия не недуг, а необходимая форма самопознания и самопостроения общественно развитой личности. Болезненные формы она принимает в переходные эпохи, тут выступая как условие развития личности, критически относящейся к себе и миру. Размышляя о душе зрелой, Печорин отмечает: такая „душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет". Печорин говорит о самопознании как о „высшем состоянии человека". Однако оно для него не самоцель, а предпосылка к действию.

В неукротимой действенности Печорина получила отражение другая сторона лермонтовской концепции человека, существа не только разумного, но и деятельного. „В разумном, нравственно свободном и страстно энергичном деянии, - писал Герцен в 1843 г. - человек... представитель рода и самого себя" Висковатов П.А. М.Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. - М.: Книга, 1989. - С. 182.. Для Печорина страсти не единственный и не главный источник человеческих поступков, они „не что иное, как идея при первом своем развитии", и поэтому „глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться". На волю Печорина воздействуют как страсти, так и разум. Аффектно-волевым, импульсивным по своему характеру поступкам „детей природы" (Казбич, Азамат) противостоит интеллектуально-волевое действие Печорина. Без постоянного самоанализа и самоотчета нет подлинной свободы выбора, подлинной свободы действия.

Печорин воплощает в себе такие личностно-родовые человеческие качества, как развитое сознание и самосознание, глубина и полнота чувств, восприятие себя как представителя не только наличного общества, но и всей истории человечества, духовно-нравственная свобода, деятельное самоутверждение. Но как сын времени и общества он несет на себе и их неизгладимую печать, сказывающуюся в ограниченно-видовом, подчас искаженном проявлении в нем родового. В личности Печорина наблюдается характерное для антагонистического общества противоречие между его человеческой сущностью и существованием, „между глубокостию натуры и жалкостию одного и того же человека" Белинский В.Г. Статьи о Лермонтове. - Саратов: Приволж. изд-во, 1981. - С. 43.. Как личность с ее внесословной ценностью, Печорин шире ограниченных пределов его времени, среды, обстоятельств, предлагаемых ему обществом социальных ролей. Он отвергает самые „престижные" из них, ибо они „оплачиваются" превращением целостной личности в „частичного" человека, в обездушенный „социальный вид". Герой если и принимает свой дворянско-аристократический статус, то „не всерьез", как вынужденную роль в трагикомедии жизни (вспомним его „Finita la comedia" после трагического исхода дуэли с Грушницким). Поступки Печорина мелки, кипучая деятельность пуста и бесплодна. Время поставило его перед альтернативой: „или решительное бездействие, или пустая деятельность". Однако в жизненной позиции Печорина больше смысла, чем на первый взгляд. Печатью мужественности, даже героизма, отмечено его ни перед чем не останавливающееся отрицание неприемлемой действительности. Он умирает, не поступившись своими принципами и убеждениями, хотя и не совершив того, что мог сделать в иных условиях. Лишенный возможности общественного действия, Печорин тем не менее стремится противостоять обстоятельствам, утвердить „собственную надобность" вопреки господствующей „казенной надобности".

Лермонтов впервые в русской литературе вывел на страницы своего романа героя, который прямо ставил перед собой самые главные вопросы сознательного человеческого бытия - о цели и смысле жизни человека, о его назначении. В ночь перед дуэлью с Грушницким он размышляет: „Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился? А верно она существовала, и верно было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные". Несмотря на то что Печорин так и не нашел генерализующей цели в жизни -- и в этом один из источников его трагизма,-- неверно утверждать, что у него вообще не было значительных целей. Одна из них -- в постижении природы и возможностей человека. Отсюда -- нескончаемая цепь его психологических и нравственно-философских экспериментов над собой и другими. С этим связана и вторая его цель -- самопостроение себя как личности, соизмеряющей свое поведение с неведомым герою „назначением высоким" Лермонтов М.Ю. Исследования и материалы. - Л.: Наука. Лен. отделение, 1979. - С. 219..

Предвидя и создавая нужные ему ситуации, Печорин испытывает, насколько свободен в своих поступках человек. Он сам предельно активен и хочет вызвать активность и других, подтолкнуть их к внутренне свободному действию -- не по канонам традиционной узкосословной морали. За ролью, за привычной маской Печорин хочет рассмотреть лицо человека, его суть. И здесь им руководит не только жажда истины, желание сорвать внешние покровы, узнать, „кто есть кто", но и не менее страстная надежда вызвать к жизни „в человеке человека". Он последовательно лишает Грушницкого его павлиньего наряда, снимает с него взятую напрокат трагическую мантию, ставя в истинно трагическую ситуацию, чтобы докопаться до его душевного ядра, разбудить в нем человеческое начало. При этом Печорин не дает себе ни малейших преимуществ в организуемых им жизненных „сюжетах", требующих от него, как и от его партнеров, максимального напряжения душевных и физических сил. В дуэли с Грушницким он ставит себя в более сложные и опасные условия, стремясь к „объективности" результатов своего смертельного эксперимента, в котором рискует жизнью не меньше, а больше противника. „Я решился,-- говорит он,-- предоставить все выгоды Грушницкому; я решил испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему..."

Вместе с тем гуманные в своей основе стремления Печорина -- открыть, разбудить в человеке человеческое -- осуществляются им отнюдь не гуманными средствами. Он часто переступает грань, отделяющую добро от зла, по его убеждению, в современном обществе они давно утратили свою определенность. Он меняет их местами, исходя не из бытующей морали, а из своих представлений. Такое смешение добра и зла придает Печорину черты демонизма. Вторгаясь в чужие судьбы со своей сугубо личностной мечтой, требуя и от других такого же подхода, он провоцирует дремлющие в них глубинные конфликты между социально-видовым и человеческим, становящиеся для них источником страданий и жизненных катастроф. Это наглядно проявляется в его „романе" с Мери, в жестоком эксперименте по „преобразованию" за короткий срок юной княжны в человека, прикоснувшегося к противоречиям жизни. Общение с Печориным, буря вызванных им противоположных и неведомых ей дотоле чувств и мыслей поставили Мери на порог совершенно нового этапа жизни. После мучительных „уроков Печорина" ее не будут восхищать самые блестящие грушницкие, она усомнится в самых незыблемых канонах светской жизни. Перенесенные ею страдания остаются страданиями, не извиняющими Печорина. Но они же ставят Мери выше ее преуспевающих, безмятежных сверстниц.

Беда и вина Печорина в том, что его независимое сознание, свободная доля переходят в ничем не ограниченный индивидуализм. В стоическом противостоянии действительности он исходит из своего „я" как единственной его опоры. Но истоки и сущность печоринского индивидуализма сложны и неоднозначны. Углублявшийся в России кризис феодально-крепостнической системы, зарождение в ее недрах новых, буржуазных отношений, вызывавших „возрожденческий" подъем чувства личности, совпал в первой трети XIX в. с кризисом дворянской революционности. Все это создавало питательную почву для развития индивидуалистической идеологии и в русском обществе. В 1842 г. Белинский констатировал: „Наш век... это век... разъединения, индивидуальности...". Печорин с его тотальным индивидуализмом и в этом фигура эпохальная. Но при всей чреватости антигуманными тенденциями подобный индивидуализм был одной из ступеней в развитии общества и человека как суверенного существа, стремящегося к сознательной, свободной жизнедеятельности по преобразованию мира и самого себя. А главное -- и индивидуализм для Печорина не безусловная истина. Подвергая все сомнению и проверке, он ощущает противоречивость и своих индивидуалистических убеждений, отвергая многие гуманистические ценности как несостоятельные, в глубине души тоскует по ним. Иронически отзываясь о вере „людей премудрых" прошлого, Печорин мучительно переживает утрату веры в достижимость высоких человеческих целей и идеалов: „А мы, их жалкие потомки... неспособны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастья..." В этих словах слышится затаенное, но не умершее стремление не только к „собственному счастью", но и к „великим жертвам для блага человечества".

Важно и другое: индивидуализм Печорина далек от „прагматического", приспособляющегося к жизни эгоизма. Он исполнен бунтарского неприятия устоев существующего общества. Герой глубоко переживает нравственные „издержки" выбранной им позиции, и если он является „причиною несчастью других, то и сам не менее несчастлив". Ему тесно не только в одеждах существующих социальных ролей, но и в добровольно надетых на себя веригах индивидуалистической философии, противоречащей общественной природе человека, заставляющей его играть незавидную „роль топора в руках судьбы", „палача и предателя". „В нем есть тайное сознание, что он не то, чем самому себе кажется..." Удодов Б.Т. М.Ю. Лермонтов. Художественная индивидуальность и творческие процессы. - Воронеж, 1973. - С. 255.. Одной из главных внутренних потребностей Печорина является его неистребимое влечение к общению, его неистощимый интерес к людям, что уже само по себе противоречит его индивидуалистическим установкам.

1.3 Система образов в романе

Система образов романа, как и вся его художественная структура, подчинена раскрытию главного персонажа, в чем есть определенный отзвук романтической поэтики. Однако второстепенные лица имеют и самостоятельное значение как художественные типы, что соответствует реалистическим принципам изображения. Три группы героев действуют в „Тамани". В одной -- „ундина", Янко, слепой мальчик как представители загадочно-таинственного для Печорина мира беззаконно-вольной жизни, борьбы и отваги, несущие в себе отблеск его романтической мечты; в другой -- урядник, десятник, денщик Печорина, воплощающие строго регламентированный, несвободный мир реальной „казенной надобности". Между этими взаимоисключающими мирами рисуется беспокойно мятущаяся фигура главного героя, нигде не находящего себе пристанища. Необыкновенно соразмерна и уравновешена система образов в „Княжне Мери", где Печорин показан в среде, родственной ему социально, но глубоко чуждой духовно.

Максим Максимыч -- единственный персонаж, сопутствующий Печорину на протяжении всего романа (исключая новеллу „Тамань"); это два структурно-художественных полюса романа. Образ Максима Максимыча -- этап в постижении русской литературой характеров, близких к народному. По Белинскому, это „тип чисто русский", у него „чудесная душа, золотое сердце". Но критик обращал внимание и на другую сторону его характера -- ограниченность его кругозора, инертность, патриархальность воззрений. В отличие от Печорина, Максим Максимыч почти полностью лишен личностного самосознания, критического отношения к действительности, он приемлет ее такой, как она есть, не рассуждая, выполняет свой „долг". Характер Максима Максимыча не так гармоничен и целен, как кажется на первый взгляд. С одной стороны, он воплощение лучших национальных качеств народа, а с другой -- его исторической ограниченности на известном этапе развития, силы косных традиций, служивших опорой для деспотической власти. Символичны превращения Максима Максимыча, который инстинктом человека, близкого к народу, „понимает все человеческое" (Белинский), в представителя иерархического уклада: „Извините! я не Максим Максимыч: я штабс-капитан". Многое связывает в романе Печорина и Максима Максимыча, каждый по-своему ценит другого, в то же время они антиподы. Сознание „неслиянности и нераздельности" (А. Блок) Лермонтовым правд Печорина и Максима Максимыча -- своеобразное отражение отношений передовой дворянской интеллигенции и народа в самодержавно-крепостнической России, их единства и разобщенности.

Сплав романтизма и реализма в романе Лермонтова, обусловленный переходным характером эпохи и своеобразием творческой индивидуальности поэта, наблюдается не только в образе главного героя, но и в образах таких персонажей, как горцы, контрабандисты, Вулич, Вера Григорьян К.Н. Лермонтов и романтизм. - М.; Л.: Советский писатель, 1964. - С. 102.. Ощутимый в сюжетно-композиционной структуре романа, этот синтез получает свое отражение и в языковой ткани, в стилистике романа.

1.4 Язык и стиль романа

Язык и стиль романа Лермонтова органически впитали в себя достижения зрелого романтизма и набиравшего силу реализма 30-х годов. На этом пути Лермонтов сумел обогатить даже пушкинский непревзойденный язык. Точность, простоту его прозы он соединил с живописностью, эмоциональной насыщенностью лучших образцов романтизма. „В языке Лермонтова реалистически уравновешиваются элементы стиховой романтики и бытового протоколизма" Архипов В.А. М.Ю. Лермонтов. - М., 1965. - С. 172.. Переплетение стилей в „Герое нашего времени" в значительной мере обусловлено и его сложной повествовательной структурой. В ней диалогически взаимодополняют друг друга голоса и стили офицера-повествователя, Максима Максимыча, Печорина как основных „рассказчиков" в романе. Формально собственно авторская речь представлена только в предисловии к роману. Фактически же она вырастает из стилевого „контрапункта" всех голосов романа.

Многоцветный стиль „Героя нашего времени" отличается интеллектуальностью общего тона, изобилует философскими раздумьями и умозаключениями, парадоксами и афоризмами. Глубокое и тонкое чувство природы героем и автором проявляется в живописно-эмоциональных пейзажных зарисовках. В передаче действия стиль лермонтовского романа стремителен и лаконичен, необходимость же углубленного раскрытия сложных душевных состояний влечет за собой появление разветвленных фраз-периодов. Необычайная уравновешенность и гармоничность стиля „Героя нашего времени", сочетание в нем простоты и сложности, прозы и поэзии, разговорной живописи и литературной правильности дали в совокупности тот неповторимый, не тускнеющий от времени стиль, о котором проникновенно сказал Гоголь: „Никто не писал у нас такой правильной, такой прекрасной, такой благоуханной прозой".

Глава 2. «Герой нашего времени» как религиозно-философский роман

2.1 Структура композиции романа

«Героя нашего времени» причисляют к шедеврам мировой классики. Но если это и вправду так -- значит, «история человеческой души», созданная Лермонтовым, -- отнюдь не только некий исторический источник, по которому мы можем представить себе живую жизнь тридцатых годов прошлого столетия. Она не может не жить и в нашей сегодняшней духовной культуре. Шедевры, как известно, не умирают: если герои далекого прошлого остаются живыми и близкими нам, если роман или повесть, написанные сто, двести, триста лет назад, читаются и сейчас с живейшим интересом и сердечным волнением, - значит, есть в них нечто такое, что не ушло в прошлое с историей, значит, какой-то стороной своей отшумевшей жизни они живут и сегодня, участвуют в сегодняшних наших спорах и поисках.

С какой же точки зрения интересен и значителен для нас сегодня опыт жизни, прожитой главным героем лермонтовского романа?

Чтобы ответить на этот вопрос, нет нужды ходить далеко и строить умозрительные конструкции, придавая роману какое-то особое, специальное освещение. Нужно просто прочесть роман - но прочесть действительно с полным вниманием.

Начнем хотя бы с композиции - знаменитой «перевернутой» композиции лермонтовского романа. Чем оправдано это особое построение, в чем его смысл? Обычный ответ на этот вопрос такой: Лермонтов строит свой роман с тем расчетом, чтобы обеспечить постоянный интерес читателя к характеру Печорина определенную последовательность раскрытия психологии героя. Он как бы ведет читателя по своеобразным ступеням все большей и большей полноты этого психологического выявления его натуры: сначала, в «Бэле», мы знакомимся с Печориным лишь через рассказ Максима Максимыча, человека «простого» и не способного, конечно, понять и объяснить нам его да конца; затем, в «Максиме Максимыче», -- несколько дополняющих психологических штрихов, увиденных уже глазами рассказчика, но еще более «заинтриговывающих»; затем «Tамань», где Печорин уже и сам чуть-чуть приоткрывает свой внутренний мир; и наконец «Княжна Мери», где характер героя, его психология раскрываются уже во всей своей полноте Максимов Д.Е. Об изучении мировоззрения и творческой системы Лермонтова // Русская литература. - 1964. - № 3. - С. 8..

Правда, при таком объяснении получается некоторая неувязка с «Фаталистом», где психологически Печорин не показывает нам себя как будто бы ни с какой новой стороны и характеру его, как это отметил в свое время еще Белинский, не прибавляется ни одной новой черты. Но и из этого затруднения находят обычно выход, указывая, что хотя повесть и не добавляет ничего нового к характеру Печорина, но все же усиливает общее впечатление своим мрачным колоритом, служа как бы завершающим эмоциональным штрихом рассказа о Герое Нашего Времени Удодов Б.Т. М.Ю. Лермонтов. Художественная индивидуальность и творческие процессы. - Воронеж, 1973. - С. 294..

Все это так. Но только ли так? Разве «ступенчатая» последовательность раскрытия психологии Печорина, составляя внутреннюю «интригу» композиции романа, и сама не содержит в себе, в свою очередь, некую новую «интригу» -- настойчиво не ведет читателя к вопросу, который встает перед ним тем неотвязнее и острее, чем лучше узнает он Печорина, чем полнее вырисовывается перед ним характер лермонтовского героя? И разве как раз в «Княжне Мери» -- то есть там, где характер Печорина перестает уже быть для нас загадкой и мы видим его во всей полноте его психологических проявлений, -- разве в «Княжне Мери» этот новый, интригующий, вызов читателю не достигает своего кульминационного напряжения?

Давно признано, что главный психологический «нерв» характера Печорина, главная внутренняя пружина, направляющая его жизнь, его побуждения и поступки, -- индивидуализм. Общим местом лермонтоведения давно уже стало и то, что именно эта психологическая доминанта печоринского характера выступает в романе как главный объект художнического внимания Лермонтова и что интерес Лермонтова к индивидуализму Печорина прямо связан с задачей раскрыть характер Печорина именно как типический характер «лишнего человека» тридцатых годов Висковатов П.А. М.Ю. Лермонтов. Жизнь и творчество. - М.: Книга, 1989. - С. 188..

Но вполне ли обнимается этим внутренняя «программа» обращения Лермонтова к индивидуалистическому варианту «лишнего человека»?

Роман начинается двумя повестями, которые показывают нам едва ли не самые яркие образцы печоринского равнодушия ко всему на свете, «кроме себя». Несчастная судьба Бэлы, вырванной из родного гнезда, поплатившейся жизнью лишь за то, что она приглянулась Печорину; безграничный, поистине сатанинский эгоизм этого человека, способного ради удовлетворения своей прихоти изуродовать чужую жизнь, играть судьбой другого; потом «Максим Максимыч» -- эта возмущающая нравственное чувство сцена прощания Печорина с бывшим товарищем, где Печорин выказывает такое бессердечие и душевную черствость и где так обидно за бедного Максима Максимыча, получившего в награду за свою преданность лишь холодную вежливость и безразличие!.. Перед нами действительно крайняя степень индивидуалистического равнодушия ко всему на свете, кроме себя.

«Тамань» вновь подтверждает это впечатление, но и здесь тоже -- хотя на этот раз Печорин сам рассказывает о себе -- мы видим его еще как бы со стороны, только в его поступках, позволяющих нам всего лишь догадываться о том душевном потоке, что течет в них и питает их. И лишь в последней, венчающей повесть, фразе звучит какая-то новая, глухая еще, но многое предвещающая нота: «Что сталось с старухой и бедным слепым -- не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих!..»

И вот наконец «Княжна Мери», «журнал» Печорина, «исповедь души человеческой» -- этот откровенный, беспощадно правдивый рассказ о самом себе, этот трезвый, нелицемерный отчет перед собственной совестью, безбоязненное, проникающее до самых глубин души обнажение ее сокровенных движений, ее верований и мечтаний. Что же нового открывает нам «Княжна Мери» в индивидуализме Печорина?

Да, здесь снова индивидуалистическая природа печоринского характера выказывает себя на каждом шагу: изощренная изобретательность, с которой Печорин преследует молоденькую княжну, не имея намерений ни жениться, ни соблазнить ее, -- просто для того лишь, чтобы испытать то «необъятное наслаждение», что таится «в обладании молодой, едва распустившейся души», этого «цветка», лучший аромат которого достается лишь тому, кто сумеет сорвать его первым -- сорвать и, «подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет!»; расчетливое и столь же изобретательное глумление, несчастной жертвой которого оказывается пустой и ничтожный, но, в сущности, ни в чем не повинный мальчишка Грушницкий. Все это еще более усиливает первоначальное впечатление, окончательно убеждает нас в правильности поставленного диагноза. Да, перед нами индивидуализм.

Но всмотримся: здесь это впечатление - уже не просто объективный вывод из поступков Печорина. Здесь индивидуализм Героя Нашего Времени предстает перед нами уже и в некоем новом качестве - смутное предчувствие, возбужденном «Таманью» и заключающей ее жутковатой фразой, оправдывается. С каждой новой страницей дневника Печорина мы все отчетливее сознаем, что Печорина никак не отнесешь к тем людям, характер жизненного поведения которых складывается непроизвольно, «стихийно», являя собой всего лишь порожденную этими условиями устойчивую, но малоосознанную норму морали. Печорин сходит к нам со страниц своего дневника подлинным сыном своего времени -- времени поисков и сомнений, напряженной, лихорадочной работы мысли, все и вся подвергающей разъятию, анализу, пытающейся проникнуть в самые истоки «добра и зла». Плоть от плоти и кровь от крови своего поколения, Печорин находится в постоянном раздвоении духа; тяжкая печать рефлексии, постоянного самоанализа лежит на каждом его шаге, каждом движении Мануйлов В. А. Роман М.Ю. Лермонтова „Герой нашего времени". Комментарий. - 2-е изд., доп. - Л.: Советский писатель, 1975. - С. 182.. «Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его...» -- говорит он о себе сам. И мы видим, с какой трезвой ясностью отдает он себе отчет в характере своих поступков и побуждений, как верно понимает смысл малейшего движения собственной души. Мы видим, что индивидуалистическая природа его поступков -- отнюдь не секрет для него самого. Она вполне им осознана.

Более того, на каждом шагу мы убеждаемся, что здесь перед нами не просто некое пассивное самосознание, умение признаваться себе в тайных пружинах своих поступков, но и гораздо более устойчивая, последовательная жизненная позиция. Мы видим, что перед нами - принципиальная программа жизненного поведения.

«Идея зла, -- замечает Печорин на одной из страниц своего «журнала», -- не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи -- создания органические, сказал кто-то; их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие». И он не только не устает действовать, но не страшится и откровенно формулировать свое кредо, -- и вот уже мы читаем в его дневнике признание, где формула эта отточена до предельной отчетливости и остроты: «Я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы...».

Да, в любой ситуации Печорин обнаруживает себя перед нами человеком, не просто привыкшим смотреть на страдания и радости других только «в отношении к себе», но и вполне сознательно идущим по этому пути ради того, чтобы хоть как-то, хоть на время забыть о преследующей его «скуке», о гнетущей пустоте существования. Он действительно -- и вполне сознательно -- «ничем не жертвует» для других, даже для тех, кого любит, -- он любит тоже «для себя», «для собственного удовольствия» Степанов М. Религия М.Ю. Лермонтова // Филологические записки. - 1915. - Вып. 2. - С. 162..

Правда, у него нет и полной внутренней убежденности, что именно индивидуалистический символ веры есть истина, - он подозревает о существовании иного, «высокого назначения» человека, допуская, что он просто «не угадал» этого назначения.

Но реальностью, единственной реальностью, пока не «угадано» нечто другое, остается для него именно этот принцип -- «смотреть на страдания и радости других только в отношении к себе». И он повторяет вновь и вновь это «правило», он развивает на его основе целую теорию счастья как «насыщенной гордости» («Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, -- не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастье? Насыщенная гордость»), -- по всему видно, что «правило» это кажется ему единственно надежным и реалистическим.

Таким предстает перед нами Печорин в «Княжне Мери». Но ведь тем самым мы действительно оказываемся перед новой, не менее «интригующей» загадкой.

Чем яснее мы видим, что Печорина никак нельзя назвать «стихийным» индивидуалистом, чем больше мы убеждаемся в том, что каждый шаг его, каждое движение «взвешены» и пpoверены мыслью, тем настойчивее встает перед нами вопрос: какая же логика убеждений, какой путь мысли привели Печорина -- человека, привыкшего во всем отдавать себе отчет, все подвергать холодному и трезвому анализу, все выводить из исходных оснований, -- к признанию в качестве основного правила жизни -- правила «смотреть на страдания и радости других только в отношении к себе»?

Разочарование в возможности проявить себя на общественном поприще? Вывод, что раз уж любые действия во имя высоких общественных целей обречены, остается жить только «для себя»?

Логика подобных объяснений достаточно хорошо знакома. Но необходимо задуматься о том, что обыденность мерки, которая прилагается к Печорину при такого рода «оправдании» его индивидуализма, свидетельствует лишь о сомнительной привычке считать вполне естественным, «житейским» делом отступничество от любых идеалов, раз их сегодняшнее осуществление «тактически» невозможно? Если несчастная Бэла, простодушный и преданный Максим Максимыч, наивная и чистая, не испорченная еще светом Мери расплачиваются лишь за то, что Печорин презирает общество, отвергнувшее его, - значит перед нами просто мелкая месть попранного самолюбия, оскорбленного тщеславия -- раз обстоятельства не дают мне достойной удовлетворить мое честолюбие, раз светская чернь не заслуживает того, чтобы обращаться с ней по-людски, так пусть же страдают за это все, кто только ни попадется на пути?!

Если бы и вправду к Печорину можно было применить эту постыдную мерку, перед нами был бы, конечно, уже не Печорин, а духовный пигмей, циник, знающий о существовании истинных идеалов человеческого поведения, но -- просто потому, что жить согласно их требованиям трудно, -- плюющий на них во всем, даже в частной своей жизни М.Ю. Лермонтов: pro et contra / Сост. В.М. Маркович, Г.Е. Потапова. - СПб.: РХГИ, 2002. - С. 423..

Здесь явно не хватает какого-то звена, какой-то последней решительной черты, способной объяснить нам действительные истоки печоринского демонизма. «Княжна Мери» не дает нам еще ответа на вопрос, который как раз в этой повести и встает перед нами особенно неотвязно и настойчиво.

Такова внутренняя «интрига» печоринского сознания, развернутая перед нами композицией романа. Остается только сказать, что последнее, недостающее ее звено и есть тот самый как раз «Фаталист», которому отводится, как правило, роль всего лишь некоего завершающего эмоционального штриха, призванного концентрированно выразить общее «настроение» романа своим мрачным колоритом.

2.2 Религиозно-философское начало в романе

«Фаталист» -- отнюдь не «довесок» к основной, самостоятельно значимой части романа. В известном отношении он занимает в системе повестей «Героя нашего времени» ключевое положение, и без него роман не только потерял бы в своей выразительности, но во многом утратил бы и свой внутренний смысл.

«Фаталист» и в самом деле раскрывает нам Печорина с существенно новой и важной стороны. Оказывается, «рефлексия» Печорина куда более серьезна и глубока, чем это представляется поначалу. Оказывается, и в этом тоже Печорин до конца верен своему времени -- времени, подвергнувшему пересмотру коренные вопросы человеческого существования, во всем пытавшемуся идти «с самого начала», времени небывалого доселе, напряженнейшего интереса к важнейшим философским проблемам, -- времени, когда, по выражению Герцена, «вопросы становились все сложнее, а решения менее простыми». Печорин тоже, как видим, пытается идти «с самого начала», пытается решить вопрос, которым действительно все «начинается».

Это вопрос о тех первоначальных основаниях, на которых строятся и от которых зависят уже все остальные человеческие убеждения, любая нравственная программа жизненного поведения. Это вопрос о том, предопределено ли высшей божественной волей назначение человека и нравственные законы его жизни или человек сам, своим свободным разумом, свободной своей волей определяет их и следует им Котельников В.А. Православная аскетика и русская литература. - СПб.: Изд. "Призма - 15", 1994. - С. 69..

Вспомнив о «людях премудрых», посмеявшись над их верой в то, что «светила небесные принимают участие» в человеческих делах, Печорин продолжает: «Но зато какую силу воли придавала им уверенность, что целое небо с своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам для блага человечества... и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и сильного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою...».

Вот она, самая трудная проблема атеистического мировоззрения, вполне отчетливо сознаваемая Печориным, встающая перед ним действительно во весь рост.

Печорин не случайно сопоставляет веру и неверие, «людей премудрых» и их «потомков». Способность к добру, к «великим жертвам для блага человечества», к служению этому благу есть только там, где есть убежденность в истинности, конечной оправданности этого служения. Раньше людям премудрым эту убежденность давала именно вера в то, «что целое небо со своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием», что «жертвы для блага человечества» освящены именно конечной целью жизни -- бессмертием и блаженством человеческой души в загробном мире добра и справедливости. Но что может сказать о цели человеческой жизни тот, кто утратил эту веру Певец бунтующего свободомыслия: [М.Ю. Лермонтов] // Наука и религия. - 1983. - № 10. - С. 46..

Да, он может мужественно сказать себе, что, стало быть, смысл жизни следует искать только в самой жизни, что раз уж человеку отпущен какой-то срок земного существования, ни за что не может оспорить его права прожить этот срок всей полнотой заложенных в нем сил, способностей, стремлений и запросов. Он может сказать себе, что, раз судьба его свободна от предопределения, стало быть, он сам творец своей жизни, стало быть, он -- по самой природе своей -- суверенное и свободное существо.

Но весь вопрос в том как раз и состоит -- в чем же эта мера полноты человеческой жизни? В каких свободных проявлениях своей человеческой природы обретает ее человек? Как может убедиться человеческий разум, что служение общему благу есть непременное ее условие?

С этой проблемой и сталкивается лицом к лицу Печорин, отвергая наивную веру «предков», не принимая религиозного принципа оправдания добра Степанов М. Религия М.Ю. Лермонтова // Филологические записки. - 1915. - Вып. 2. - С. 159..

Находит ли он пути ее позитивного разрешения?

Увы, как свидетельствуют его раздумья -- положение его безотрадно и бесперспективно. Горькое признание Печорина в том, что его поколение в отличие от «людей премудрых» не способно «к великим жертвам для блага человечества», доказывает, что ему нечего поставить на место той спасительной веры в провидение, что была для «предков» стимулом «благородных побуждений». Отбрасывая религиозный миф, Печорин не в состоянии вместе с тем и противопоставить ему какой-либо иной позитивный нравственный принцип, указать на какие-то иные, реальные и разумные, основания, в силу которых можно было бы признать, что гуманизм есть действительная истина человеческой жизни... Что же остается?

Остается единственный вывод: раз так, раз уж необходимость добра представляется в высшей степени проблематичной, если не просто призрачной, то почему бы и не встать на ту точку зрения, что и в самом деле -- «все позволено»? Остается действительно ведь только одно -- единственно «бесспорная», очевидная реальность: собственное «я». Остается именно индивидуализм -- в тех или иных его формах, вплоть даже и до той, что обозначена знаменитой формулой героев Достоевского. Остается принять именно собственное «я» в качестве единственного мерила всех ценностей, единственного бога, которому стоит служить и который становится тем самым по ту сторону добра и зла М.Ю. Лермонтов: pro et contra / Сост. В.М. Маркович, Г.Е. Потапова. - СПб.: РХГИ, 2002. - С. 515..

<...> Глубинный, безысходный скепсис, всеобщее и полное отрицание, разъедающее сомнение в истинности добра вообще, и самой правомерности существования гуманистических идеалов, -- вот действительный крест печоринской души, ее гнетущая ноша. Смысл «Фаталиста», принципиально важное значение его для понимания образа Печорина и всего романа в целом в том как раз и состоит, что, обращая нас к этим мировоззренческим истокам печоринского индивидуализма, заставляя нас понять его как определенную концепцию жизни, он заставляет нас тем самым и отнестись к печоринскому индивидуализму именно с этой точки зрения прежде всего -- не просто как к психологии, не просто как к исторически-показательной черте поколения тридцатых годов, но и как к мировоззрению, как к философии жизни, как к принципиальной попытке ответить на вопрос о смысле жизни, о назначении человека, об основных ценностях человеческого бытия. Он требует, чтобы именно под этим углом зрения прежде всего мы и рассмотрели жизненный путь лермонтовского героя, оценили итоги того детальнейшего, пристальнейшего анализа печоринской души, того неутомимого вглядывания в каждое движение сердца, в каждый шаг героя, которым до сих пор поражает читателя знаменитый роман Лермонтова.


Подобные документы

  • Точки зрения литераторов на композицию романа М.Ю. Лермонтова "Герой нашего времени". Понятие композиции произведения и хронологическая последовательность. "Герой нашего времени" - психологический роман. Средства выражения художественного замысла.

    реферат [35,7 K], добавлен 14.11.2010

  • История создания романа "Герой нашего времени". Характеристика персонажей романа. Печорин и Максим Максимыч - два главных героя – две сферы русской жизни. Философский взгляд Лермонтова на духовную трагедию героя нового времени. Белинский о героях романа.

    реферат [19,6 K], добавлен 05.07.2011

  • Главный герой романа М.Ю. Лермонтова "Герой нашего времени", его друзья и недруги. Эпизод поединка как один из ключевых в романе. Ночь перед дуэлью. "Демонические" свойства натуры Печорина. Место образа Грушницкого в романе. Дневниковые записи героя.

    презентация [287,4 K], добавлен 14.10.2012

  • "Герой нашего времени" как многоплановое произведение, вобравшее в себя все основные мотивы личности и творчества Лермонтова. Образы Печорина и Максим Максимовича как противопоставление добра и зла в работах исследователей "Героя нашего времени".

    реферат [43,4 K], добавлен 11.04.2012

  • Изучение композиционного и художественного своеобразия романа "Герой нашего времени", основанного на анализе исторической эпохи и особенностей восприятия "кавказской" темы. Мнение Белинского, увидевшего в романе богатство содержания и оригинальность.

    реферат [28,0 K], добавлен 27.11.2010

  • Характеристика образа главного героя Григория Печорина по произведению М.Ю. Лермонтова "Герой нашего времени", первого русского реалистического романа в прозе. Печорин как представитель "лишних людей", его взаимоотношений с другими героями произведения.

    реферат [19,5 K], добавлен 30.01.2012

  • Жанровые и композиционные особенности романа Михаила Юрьевича Лермонтова "Герой нашего времени", жанровая специфика произведения. Проблема смысла жизни и рока в главе "Фаталист". Трагическая обреченность Печорина и его отношение к предопределению.

    курсовая работа [37,4 K], добавлен 09.12.2014

Работы в архивах красиво оформлены согласно требованиям ВУЗов и содержат рисунки, диаграммы, формулы и т.д.
PPT, PPTX и PDF-файлы представлены только в архивах.
Рекомендуем скачать работу.